Хорхе Луис Борхес для меня — большая загадка. Когда читаешь его эссе и рассказы, кажется, что он «что-то знает», но в то же время продолжает постоянно искать. Борхес заставляет задуматься о том, а кто я вообще такой? О том, что такое время, и «есть» ли оно у нас. Но вдобавок ко всему, Борхес — это еще и романтика аргентинского танго, приключений, любви и страсти, и всего, что «невозможно».

Было десять часов утра. Я сидел, откинувшись на спинку скамьи...
Вокруг не было ни души. Вдруг мне почудилось (психологи объясняют это общей усталостью), что однажды я уже видел и чувствовал нечто подобное. Рядом со мной на скамью кто-то сел. Я предпочел бы побыть один, но не поднялся с места, боясь показаться невежей. Другой принялся что-то насвистывать. Я испытал первое из потрясений этого утра: он насвистывал или пытался насвистывать (меня не отличает хороший слух) аргентинскую песенку «Старая хижина» Элиаса Регулеса.
Мотив перенес меня в патио, более не существующий, и вызвал в памяти Альваро Мелиана Лафинура, умершего очень давно.
Потом послышались и слова, те, что пелись в десятые годы. Тембр не был похож на тембр Альваро, но исполнитель явно имитировал Альваро. Я со страхом узнал этот голос.
Придвинувшись к соседу, сказал:
— Сеньор, вы уругваец или аргентинец?
— Я — аргентинец, но с четырнадцатого года проживаю в Женеве, — ответил он.
И наступило длительное молчание. Я спросил его снова:
— В Маланью, номер семнадцать, напротив русского храма?
Он кивнул в подтверждение.
— Ну тогда, — заявил я, — ваше имя — Хорхе Луис Борхес. Мы находимся в городе Кембридже, в 1969-м.
— Нет, — ответил он моим собственным голосом, немного далеким.
И по прошествии двух-трех минут уверенно подтвердил:
— Нет, я нахожусь здесь, в Женеве, сижу на скамье, в нескольких метрах от Роны. Самое странное то, что мы так похожи, хотя вы намного старше и с седой головой.
Я ему отвечаю:
— Могу доказать тебе, что не лгу. Я расскажу о вещах, о которых знают только домашние. У нас есть серебряный мате с витой длинной ножкой, вывезенный из Перу нашим прадедом. Есть и серебряная миска из тех, что привязывали к седлу. В книжном шкафу твоей комнаты книги стоят в два ряда. Там три тома «Тысячи и одной ночи» Лейна с гравюрами и комментариями мелким шрифтом после каждой главы; латинский словарь Кишера, «Германия» Тацита по-латыни и в переводе Гордона, «Дон Кихот» издательства Гарнье, «Кровавый театр» Риверы Индарте с посвящение автора, «Sartor Resartus» Карлейля, биография Амьеля и, спрятанная за остальными фолиантами, потрепанная книжка о сексуальных обычаях балканских народов. Не забыл я и сумерки в бельэтаже, на Плас Дюбур.
— Дюфур, — поправил он.
— Хорошо. Пусть Дюфур, но ты убедился?
— Нет, — отвечал он. — Все это не доказательства. Если я вас вижу во сне, вы, понятно, должны знать то же, что я.
Замечание было резонным. Я отвечал:
— Если и это утро, и эта встреча — лишь сон, каждый из нас вправе думать, что именно он спит и грезит. Мы, быть может, очнемся, а быть может, нет. Но я знаю одно «мы должны принимать этот сон за реальность, как принимает вселенную и то, что живем, смотрим и дышим.
— А вдруг сон затянется? — выговорил он с тревогой.
Чтобы успокоить и его и себя, я ответил с некоторым апломбом:
— Ну и что? Мой сон тянется вот уже семьдесят лет. В конечном итоге, если припомнить, нет человека, который не свиделся бы с самим собой. Это и происходит с нами сейчас, разве что нас здесь двое. Может быть, хочешь узнать кое-что из моего прошлого, которое для тебя станет будущим?
Он молча кивнул. И я стал говорить обо всем, что приходило мне в голову:
— Мать жива и здорова, хлопочет в своем доме близ улиц Чаркас и Майлу в Буэнос-Айрес; отец умер лет тридцать назад, от сердца. Но прежде его разбил паралич... Нора, твоя сестра, вышла замуж, имеет двух сыновей. Кстати, как они там все поживают?
— Прекрасно. Отец, по обычаю, издевается над религией. Вчера вечером он сказал, что Иисус, подобно нашим гаучо, не любил попадать впросак и поэтому предпочитал выражаться иносказательно.
Поколебавшись, спросил меня:
— А вам как живется?
— Не знаю количества книг, которые ты напишешь, знаю только, что их слишком много. Будешь писать стихи — они доставят тебе неразделенную радость — и фантастические рассказы. Станешь преподавать, как твой отец и многие из нашего рода.
Я был доволен. Что он меня не спросил, удались или нет мои книги...

Х.Л.Борхес. Фрагмент рассказа «Другой»

You have no rights to post comments

0
0
0
s2sdefault
vk button
powered by social2s